{Неразборчиво. Переговоры с оператором и переводчиком}
IV: Галина Леонидовна, не могли бы Вы рассказать поподробнее о Дрездене? Вот о лагере в Дрездене.
Какие условия работы были? Что вы делали? Как вот… Повседневность опишите, пожалуйста.
GS: Допустим, подъем как всегда утром, и смена… смена определенная, сколько человек делилось пополам.
Одна смена уходит на дневную смену – работают. Перерыв там был ну минут 15 для обеда.
Вот. И все время за станком. Не… Не поднимаясь.
Это по разрешению можно было сходить в туалет. А так – посидеть, походить – никуда. Жесточайшая дисциплина.
По каждому пролету, так как столы вот … по пролету – все время эсэсовка туда и обратно, туда и обратно – как маятник все время.
Так что никакого отвлечения, ни в сторону, ни разговора – тишина. Только жужжание станков.
А делали мы, по всей вероятности, детали какие-то для самолета.
Потому что на моей операции были такие шестереночки.
Такие с зубчиками {показывает жестами}. Вот как в будильниках шестеренки, да.
И моя операция была такая, что станок, сверло, тоненькое сверло – его так опускаешь чуть и сразу раз – и поднимаешь.
Тогда эта деталька качественная. Чуть-чуть передержишь больше – уже все – деталь не про… это… не проходила.
А для чего мы делали это – точно, я вот говорю, вот эти шестиреночки я помню, но говорили, что это для самолетов.
Но когда нас вели в баню и опустили в подвал, и мы шли и мы видели, что там лежало в подвалах.
Там были бомбы, там были снаряды. Вот на каждом ящике написано "Vorsicht, Vorsicht, Vorsicht"… Вот…
И нам страшно было, когда бомбили, что не дай бог одной бомбы, как все взлетело, и даже разбитый Дрезден опять бы в воздух взлетел. Вот так…
Ну а кормили, я же Вам говорю, что маленький кусочек хлеба.
Один день… Один раз давали хлеб, кусочек, граммов 20 маргарина – один день.
Второй день – такая же ложка столовая фарша сырого,
на следующий день – повидло, ложка повидла.
Вот такое питание было.
IV: Скажите, пожалуйста, а где вы спали?
GS: А было… Специально были такие… ну это… Раньше цеха были, а потом освободили, и трехъярусные деревянные эти… кровати.
IV: Там же в цехах?
GS: Вот выше. Цеха – внизу. Мы спускались в цеха. Мы – выше.
Я ж Вам говорю, когда бомбили – мы вот так вот шатались. То ли шестой этаж был, то ли седьмой, не знаю.
Не помню просто – памяти не осталось.
{Неразборчиво. Переговоры с оператором и переводчиком}
IV: Было бы интересно услышать о последних днях, проведенных в Дрездене, перед освобождением.
GS: Они были обыкновенные абсолютно {откашливается}.
Так как работали, был, немножко ритм. Настроение, конечно, у немцев было очень плохое, когда город разбит,
ну я не знаю, может быть кто-то пришел домой и не было ни квартиры, ничего, но они же с нами не делились.
Вот, а потом обыкновенная работа шла до… до последнего.
Потом нам выдали, ой, извините {откашливается}.
Выдали гражданские пальто и все.
И буханку хлеба {откашливается}. На двоих {остановка записи}.
IV: То есть вас отпустили просто? Вас выпустили в гражданском пальто?
GS: Выдали нам, выдали нам гражданские пальто {откашливается}, на пальто нарисован крест {жестикулирует}…
Y кого белой краской, у кого красной краской: какая краска была.
Крест от плеча до плеча {показывает пальцами} и до низа.
Хлеб – буханочка хлеба на двоих. И вот мы шли через этот разбитый Дрезден в направлении туда… на Пирну.
Первый привал у нас был на берегу Эльбы. Вот, мы съели сразу весь хлеб, потому что голодные были.
Напились из Эльбы воды {смеется}. И пошли дальше. Вот у нас глазах разбили Пирну.
Мы видели. Если пытались по деревням, когда мы проходили населенные пункты, и пытались женщины, жители там это… дать нам что-то, даже вот…
хватали автоматы и сказали: «Не подходи».
Вот такую дорогу голодную мы шли.
IV: А кто вас освободил в итоге?
GS: Наши войска.
IV: Вот не могли бы немного об освобождении рассказать? Как это все происходило?
{откашливается}. Мы находились на этой… ну я говорю… на мельнице. И там окна были…
Мы не протирали. Мы оттянули мешки от стен, и когда приходил хозяин и спрашивал меня, то он рассчитывал, что я здесь, а я появлялась совсем в другом месте.
И когда {откашливается} мы услышали крик, а там девушки находились, был лагерь военнопленных, но их вывели и уничтожили.
Их никуда не повезли. За Дрезден, наверное… Не за Дрезден, а за то место, где мы находились.
Я не помню название. Это большой-большой населенный пункт.
Прямо кругом {жестикулирует}, он как в овраге таком.
И там были девушки, которые бежали из такого ж лагеря, как и я.
И они находились в этом домике, там население не предало. А жандармерия там же не всегда была.
И мы услышали страшный крик. Их. И мы думали, что жандармы их поймали.
И я прихватилась, и так это окошко с пылью {жестикулирует} так рукой протерла – а на меня автомат из-за окошка {улыбается}.
И смотрю – наш солдат. И мы выскочили все – нас пять человек было – выскочили, и такие страшные, и к ним на шею {усмехается}.
Ну, конечно, и плакали, ну ясно, понятно…
И они говорят: «Выходите на автостраду, там наши регулярные войска идут, а мы разведка».
Вот. И они пошли своим путем, а мы на автостраду, а потом вернулись, поблагодарили этого хозяина, вот, попрощались с ним…
и поехали. Ну а потом пути-дороги были {машет рукой} – не дай бог никому.
То где-то власовцы, то где-то пьяные, и мытарства… Ночь - прячешься {смеется}, день – прячешься, хотя уже освобожденная, как говорится, территория.
И Так до конца…
{Неразборчиво. Переговоры с оператором и переводчиком}
GS: О том, что я рассказываю, и вот просто от… от имени всех, которые прожили это, у … {откашливается}, у нас ненависти к немецкому народу нету.
Но это не так сразу получилось. Не так сразу было.
Я лично могу сказать {откашливается}, когда приезжала делегация, туристы в Минск,
и я заходила в троллейбус или автобус и я слышала немецкую речь, и преспокойненько на первой остановке выходила.
Я ничего не говорила, ничего, и я выходила. Я не могла слышать эту речь. Вот.
Но это прошло со временем. Начали контакты, начали встречаться, начали…
Сейчас мы большие друзья. И мы поняли, так же, как и немецкий народ понял, что он не винова.
Вот мы сейчас встречаемся, которым было семь лет, восемь лет, и мы им рассказываем…
Вот сегодня женщина, вчера которая нас встречала, говорит, когда я там рассказывала сидела, в кафе…
так она говорит: «Мне стыдно, до боли стыдно».
я говорю: «Вам стесняться нельзя, не Вы же политику строили».
У нас, допустим, у нас в Советском Союзе – кто кого научил концлагерям – это еще надо подумать:
или Сталин Гитлера, или Гитлер Сталина научил.
У нас же были тоже пострашнее концлагеря, только крематория не было.
У нас умирали просто замерзшие на поле.
Вот. И сейчас ненависти нету. У нас ни у одного…
Конечно, все помним, все рассказываем, но это уже нету той острой боли, которая была сразу.
И неласково встретила нас родина.
Это тоже надо подумать… Вот…
То, что прятали номер, выводили номера, чтобы не… никто не знал, что ты был…
Меняли места жительства. Уезжали.
В одном жили – в другое переезжали, чтобы никто не знал, что ты был в концлагере.
Вот, а номер мой вот какой, видите, какой красивый. Яркий {показывает, но камера не снимает номер на руке}.
Вот 63 года я с клеймом {смеется}.
63 года я имею название Häftling {говорит по-немецки} – это сразу было, потом, когда я вернулась на родину – узник.
А сейчас у меня название "бывший узник". Это написано в карточке медицинской, в этом… удостоверении.
И даже сейчас памятную медаль к 60-тилению, не медаль, а знак, "Фонд памяти примирения" создал, и написано "узнику нацизма".
Ну почему не написать "в честь 60-тиления конца войны"?
А-то "узнику нацизма". Ну зачем я его сюда прицеплю, этот знак?
Я его дома даже оставила. Вот…
Так что две обиды {смеется}. Ну такова наша судьба. Но слава богу, что живы, пережили.
И самое главное, что не ожесточилось сердце.
Ведь вот сейчас есть узники, которые болеют, которые не поднимаются…
В любое время позвони, позови – я прихожу.
{поправляет волосы} Я приезжаю в Германию – смотрю – женщина идет и колясочку… это… за колясочкой идет маленькой, наверное, после инсульта.
Я пока не добилась, пока не нашла эти колясочки и не раздала своим узникам Освенцима – до тех пор не успокоилась.
Вот хорошее… В 2003 году … артисты кельнских театров там написали пьесу об Освенциме.
Они 54 человека выступали, значит, билеты они продавали.
Сами они бесплатно работали в этих театрах, где-то кто-то театры им давал, кто-то какое-то помещение.
И потом они приехали это… в апреле месяце и привезли 7500 Евро только для узников Аушвица.
{усмехается} И Вы представляете такую картину, я за ночь собрала людей это… в зал… на завтра они пришли…
и они мне выкладывают деньги большой валютой.
Я их разменять не могу. Любой банк – не меняют. Любой банк.
Потом я разделила, нашла всех, кто остался в живых,
разделила по 20 Евро {улыбается}, а сейчас… А сейчас мне упрек.
Я нарушила … указ, что я должна была с этими деньгами при… приехать это… по назначению,
доложить об этих деньгах в трехдневный срок {смеется}.
В пятидневный срок положить на валютный счет,
а я их, видишь, разделила, отдала по 20 Евро и все.
IV: Правильно сделали.
GS: А сейчас, а сейчас мне говорят, звонят:
GS: "Галина, чем помочь?". Я: "Нет. Не надо". {хлопает в ладоши}. Не надо {смеется}. Не надо.
IV: Ясно.
Хорошо, ладно, Галина Леонидовна, спасибо Вам.