IV: Мария Фёдоровна, мы знаем, что вы были в Освенциме
и после этого попали во Флоссенбюрг.
Не могли бы Вы рассказать, как вы попали в Освенцим?
И каким образом потом были переведены во Флоссенбюрг?
MF: В Освенцим я попала за помощь военнопленным.
Я жила в Николаевской области, село Себино.
И к нам пригнали 500 военнопленных, моряков.
Они были худые, страшные, измученные.
Я не могла смотреть на них.
И я старалась им что-то принести.
Они строили дорогу – и что-то принести кушать.
Но два раза я принесла... И ведут колонну –
и я в колонну давала хлеб.
Они все бросают, колонну ломают,
и на меня два раза стре...
Не... стреляли на меня...
А вверх стреляли.
Не знаю, каким я чудом осталась жива...
А, может быть, они просто напугали меня, охра.. охрана.
Или просто-таки могли меня расстрелять.
Я потом придумала – на дорогу принесу раньше.
Они ещё не пришли дорогу строить –
я принесу там хлеб, что я могла им принести.
И здесь военнопленных было 500 человек.
Один из военнопленных нёс какое-то донесение кому-то.
Об этом я ничего не знала.
Я только узнала в 84 году.
И этого военнопленного надо было освободить.
И надо было сделать побег.
И вот пяти че.. пяти.. пяти человекам сделали побег.
И когда сделали побег, начали спрашивать, кто помогал, кто...
И меня арестовали. Арестовали и в скорости
посадили нас в вагоны и везли, и не знаю куда.
В неизвестном направлении.
Когда въехали в Польшу, наша охрана собралась в один вагон.
И, это, кутили всю ночь.
Слышна была музыка, песни.
А наши вагоны позакрывали.
А утром мы проснулись, охрана спала, тихо было.
Мы проснулись от струи свежего воздуха.
И дверь наша была открыта.
Мы открыли, было темно ещё, часов шесть утра.
Это было в сентябре-месяце.
Открыли вагоны, нигде никого нет.
И наш эшелон ост.. остановился на одном полустанке.
Мы посмотрели – никого нет.
Соскочили, шесть девчонок.
Кусты – мы в кусты сели.
Поезд через несколько минут ушёл, а мы остались.
Но вышли с кустов, один поляк говорит:
"Вы сбежали с транспорта.
Но смотрите, если вы... Вы заехали за Краков 22 километра.
Если вы войдёте в Краков, будет там облава
и вас сразу поймают. Идите за город."
Ну мы шли... Вышли за город Краков,
встретили три молодых парня,
им признались, что мы сделали побег.
И один парень нам решил помочь.
Говорит, я вам... Ночевать в ком..
в квартире у нас нельзя, потому что нас расстреляют.
А вот скирда здесь из соломы –
я вам, вам помогу туда взобраться.
Помог нам взобраться, и в три часа ночи
пришёл к нам посоветоваться, сказать, как нам быть.
Он... У нас было четыре девчонки.
Две пошли вперёд... Нам сказали по одной-по две идти.
А мы четыре, так и остались.
Между нами была, среди нас была девочка неме..
Немка. Она тоже попала за что-то.
Что-то она сделала, не знаю, и её арестовали.
И она хорошо владела немецким языком.
А мы ни польский, ни немецкий не знали.
И он, этот парень, сказал:
"У меня есть друг-машинист.
И он может одну девочку довезти до Львова.
Но кого из вас?"
Но выпало, конечно, Анжеле.
Та, которая знала немецкий язык.
И её наутро он отправил к этому другу,
а нас – Висла... Нас пере.. помогли переправить через Вислу и мы пошли.
Шли мы, конечно, лесом, старались... смотрели, где восход солнца.
Мы ничего ж не знали.
Было 17 лет только.
Сейчас дети развиты, телевидение, всё.
А мы... И радио не было.
Но мы всё-таки шли, находили дорогу, шли.
И так идём – едут, полиция польская едет на мотоцикле.
Мы скрылись, никто ж не знает, что там мы идём.
Так шли мы пять дней.
На шестой день мы встретились с этими двумя девочками.
И сели на дороге – рады, что мы встретились.
И едет один поляк на велосипеде.
И говорит: "Что, удрали, русские?"
Мы говорим: "Да нет, нас отпустили".
Мы ему не признались, конечно, говорили.
Ну у нас и так понятно было.
Нас по одежде было видно, что мы русские, что не...
Не поляки и не немцы.
И нас... Он говорит: "Я через пять минут... Через десять минут
вернусь и вас посажу на транспорт, и отправлю...
Отправим вас домой. По железной дороге, в общем,
в пассажирском вагоне."
Но он только отправился и через две минуты вернулся.
Подумал, что а вдруг мы сбежим.
Но здесь не было ни леса... Поле.
Сбежать мы никуда не могли.
Он подъехал к нам на велосипеде.
И он ехал на велосипеде медленно, мы – за ним и шли.
Пришли к нему домой, он нас в комнату не брал,
а так, за воротами... Поса..
Говорит, ожидайте здесь.
Ведёт немца, солдата с винтовкой.
И этот немец говорит: "Что, коммунисты?
Вот, вас надо расстрелять."
Ну, я готова была ко всему.
Расстреляют – значит, расстреляют.
И он нам так сказал и ушёл.
Мы переночевали в стодоле у этого немца.
Наутро пошли на станцию Бохня в Польше.
И они предложили...
Этот поляк предложил, чтоб мы выкопали картофель у его отца и матери.
Мы отказались. Он купил нам билеты, посадил в пассажирский вагон,
и мы ехали. Но сказал, что будет пересадка.
И в этой... Когда будет пересадка, вы приедете, в общем,
вы приедете ко Львову.
Мы... Нас посадили в вагоны, и мы ехали.
Ехали достаточно время, хорошее.
А потом пересадку сделали.
Только пересадку сделали – на первой остановке входят два немца.
И нас арестовывают, забирают. Это город Жешув, в Жешуве.
Нас повели в тюрьму, там мы просидели, в тюрьме, трое суток.
Потом говорят: "Русские, собирайтесь домой!"
Мы собрались, вышли на улицу,
а там стоят машины.
По обе стороны – пулемёты, автоматы.
С автоматами стоят, такая охрана усиленная.
А мы ж безоружные были, невооружённые.
Посадили нас в вагоны в это... В машины.
И на кажд.. в каждом углу немец – охрана, на каждом четыре охранника.
И когда везли – и мотоциклисты с одной стороны, и с другой.
И впереди, и сзади.
Ну, едем – лес. А ребята говорят:
"Вот в этот лес въедем и нас расстреляют".
А один говорит: "Это хорошо, если нас расстреляют.
Но есть такие лагеря, где ходят в полосатой одежде,
и очень там плохо. Вот это плохо, когда мы попадём в такие лагеря."
Нас к вечеру привезли в город Тарнув, в тюрьму.
Мы переспали и наутро – посадили в вагоны и привезли в Освенцим.
Прив.. Тогда, когда я.. меня привезли, тогда поезд не входил,
эшелон не входил в лагерь, а мы пешком шли от станции.
Позже-то проложили железную дорогу.
И идём мы, и сколько глазом глянем, смотрим, – столько электричества, огней.
Ну я подумала, что, это, привезли на какой-то завод.
Я не видела никогда завода, фабрики.
И сама себе говорю, что это нас на завод привезли работать.
Когда подходим... А этот парень сказал, что брама есть и
в полосатом ходят. Когда мы...
нас привели к браме в Освенциме,
открывают ворота ребя.. мужчины в полосатой одежде.
Мы поняли, что мы попали в Освенцим.
Нас завели в блок.
Там никакой ни.. стульев, ничего не было.
Мебели никакой. Ни кровати, ничего. Пустой.
Первым долгом нам накололи на левой руке, ниже локтя, номер.
Мой номер 63688. Затем повели в баню, остригли у нас волосы.
Переодели, но... Там ходили в полосатой одежде,
а я не знаю почему мне дали гражданскую –
блузку и юбку. И на спине половой краской написали крест.
Здесь – номер, красный винкель, это обозначает политический,
и буква "Р". Номер написан на тряпочке.
И нач.. Привели нас в блок, и началась лагерная жизнь.
Будили нас очень рано, может быть, и не так требовали немцы,
как требовали блоковые, чтоб...
Они выслуживались, чтоб не попасть в крематории.
Они нас будили очень рано.
И невзирая ни на какую погоду, полураздетых, полубосых
нас ставили на апель.
Апелем нас считали.
Считали нас утром и вечером.
Кормили нас очень плохо, пища была мизерной,
приготовлена грязно. От истощения многие умирали.
Истощённых, голодных людей заставляли работать.
В лагере находился десятый блок,
где производили над людьми медицинские эксперименты,
которые влекли за собой смерть, увечья и инвалидность.
В лагере были и дети.
Дети трудно переживали режим лагеря, нечеловеческие муки и страдания.
Когда стало на лагере холодно, гитлеровцы ста..
На лагере свирепствовал тиф.
Заболела и я тифом.
Просто только приехала – и заболела.
Больных отправляли в крематорий.
День и ночь горели крематории.
День и ночь выходил из труб дым.
Особенно горели день и ночь эти, крематории,
в 44 году. В лагерь прибывало
от 3 до 5 железнодорожных эшелонов,
в которых находилось от 1500 до 3000 человек.
Из каждого эшелона отбирали 200-500 человек
физически здоровых для работы на лагере,
а остальных отправляли в газовые камеры,
в которых было сожжено 4 миллиона граждан,
в том числе сотни тысяч детей.
Я... На лагерь меня почему-то...
С лагеря на работу за лагерь не брали.
А я большинство находилась в лагере.
Я всю картину эту видела. Я видела, как проходили эшелоны,
как отбирали их. Люди не знали, что их ведут в крематории.
Им говорили, что в баню ведут.
Но они не знают... Не знали.
IV: Это было в Освенциме, да?
MF: Это было в Освенциме, да.
Когда советские войска приближались,
старались замести следы своих преступлений.
И в c.. в сентябре 44 года стали заключённых вывозить в другие концлагеря.
Меня – во Флоссенбюрг 2 октября 44 года.
А кого в 45 году в январе-месяце,
кого не успели эвакуировать по железной дороге,
людей измученных, едва державшихся на ногах,
гнали пешком на запад.
Это был марш смерти.
Лю.. Слабых людей, утративших способность идти,
расстреливали. 27 января Освенцим был освобождён Красной армией.
Трудно описать и рассказать о пережитом нами в концлагерях.
Мы никогда не согревались, нас никогда не покидал голод и страх.
Нас заставляли штрафы стоять на коленях и руки вверх поднимать.
Это было слабым людям очень трудно.
Но самое страшное – когда отбирали в крематорий.
Мы знали, куда берут, а жить очень и очень хотелось.
IV: {кратко пересказывает содержание на немецком}
MF: Был...
IV: {кратко пересказывает содержание на немецком}
MF: Был... Когда отбирали в крематорий,
был лагерь... блок смерти, двадцать пятый блок.
Когда отберут, и за.. Привозят, приводят в этот блок, двадцать пятый.
Там людей мучат ещё, им почти кушать не дают.
И трое суток – они знают, что их выбрали в крематорий.
А затем, это, ведут... приводят.
А я находилась в двадцать пятом блоке, когда привезли.
Я не знала, что это за блок.
И люди когда говорят: "Ой, вы в двадцать пятом,
это ж лагерь... блок смерти."
А затем перевели в двадцать шестой блок.
И когда вот эти селекции происходили, отбирали,
и мы в щелочку в окно наблюдали,
как они мучились, как их забирали – мы всё это видели, вот.
И меня отправили второго октября 44 года во Флоссенбюрг.
IV: Здесь было по-другому?
MF: 500 человек. Здесь было, конечно...
Крематориев здесь не было.
Мы работали на заводе по 12 часов.
Уже мы... 12 часов мы были согреты.
А так мы ж всё время в холоде были в Освенциме.
Кушать нам тоже чище давали приготовлено уже.
Ну, и, самое главное, что не было крематориев.
Нас били, заставляли штрафы стоять.
Мы, конечно, и здесь не доедали,
но всё-таки здесь не было крематориев,
и нам здесь было лучше, вот.
IV: И обращались с вами тоже по-другому здесь?
MF: Ну, обращались с нами так, как и там.
Как там, так и здесь.
А вообще грязь... Во Флоссенбюрге было чисто.
А в Освенциме – грязь невыносимая.
У нас не было там в Освенциме, не было ж воды.
Бочками привозили. А нас же было тысячи
людей в этом лагере.
И бочками привозили воду.
Что значит жить без воды?
Ну, во Флоссенбюрге, конечно, вода была,
и можно было даже обмыться.
А в Освенциме год не мылась, не...
Даже и умыв.. умыться не было чем, вот.
Такую грязь пережила, вот.
Ну, когда наши войска приближались к Флоссенбюргу, это было 14 апреля.
14 апреля. Я не в сам лагерь попала, а в филиал – Митвайда.
Номер мой 55500.
Я... 14 апреля комендант утром сказал,
повёл на завод и сказал: "Я вас позову, и вы бросайте работу,
идите на лагерь. Я вас позову, чтоб вы быстро явились."
Но вечером, когда стемнело, он нас свистком позвал.
Нас всегда зазывали свистком. Поставил нас в шеренгу
и сказал: "Кто отстанет на полшага от пятёрки –
расстрел. И кто выйдет с пятёрки –
тоже расстрел."
И погнали нас. Ведут нас – лес.
Мы говорим: "Ну, это, нас в лес заведут и расстреляют."
Потому что мы слышали стрельбу.
Слышали, что уже отступают немецкие войска.
И прошли мы этот лес.
Шли ночью, прошли лес.
Нам дали передохнуть в одном...
Соединяли нас с другими филиалами.
Передохнули немножко и тронулись дальше.
Затем опять шли днём.
Привели на какую-то станцию.
И требовал комендант для нас эшелона,
но нам отказали в эшелоне, и мы шли дальше.
И только прошли недалеко от станции этой
и сели отдохнуть. Но когда идёшь – силы ещё есть,
но когда передохнёшь – сил совсем нет.
И встали идти, и я говорю своей подруге:
"Наверное, пусть в меня стреляют, какая разница,
час... За час раньше, час позже – у меня уже нет сил идти."
И вдруг едет мотоциклист и говорит:
"Для вас есть эшелон."
И мы собрали все силы, помогали каждому человеку,
помогали дойти до этого эшелона.
Вагоны были высокие, но без крыш.
Было холодно. И нас стали везти.
Привезут нас – я не знаю, 50 - 70 километров,
и ставят нас в тупик.
Кушать нам почти ничего не давали.
Фасоли горсточку сухой, а что эта фасоль?
Но нам давали территорию травы – кушать травы.
Обставят охраной и говорят: "Вот это трава ваша,
вот это ваше питание."
Так мы ехали до 26 апреля.
26 апреля я так кушать хотела, что я не могу даже никому рассказать.
И не могла уснуть. И уже и поезд тронулся с этого тупика,
и я не могла уснуть. Но когда, вот, солдаты проезжали немецкие
на фронт и останавливались в этих тупиках, и им...
Они варили здесь картофель, и очистки с картофеля на.. по пути бросали.
И мы собирали же эту... эти очистки. Были очень рады им.
И я подумала, вот если бы мы... наш эшелон остановился
и было много очисток с картофеля.
Чтоб накормить весь эшелон.
Я не думала только о себе, мне жалко всю жизнь, всех людей.
И тронулся наш эшелон, и когда поезд идёт,
и меня укачало, я уснула.
А утром просыпаемся – на нас кусочки хлеба.
Оказывается, мы въехали в Чехословакию.
Чехи узнали о нашем эшелоне и несли нам столько питания –
всего несли, но кушать нам нельзя было.
Я очень хотела жить и даже почти не брала ничего.
А кто не выдерживал, тот к вечеру умирал.
К вечеру наш эшелон тронулся дальше.
Где мы проезжали... Мы часто проезжали под мостом.
На мосту стояли люди и держали паке.. пакунки с едой.
И бросали в наши вагоны.
Затем мы приехали в один город,
нам меш.. в мешках дали печенье, такое, хлеб, печенье.
Потом... А второго мая нас... мы приехали в Прагу.
Нам сказали, Пра.. что...
Берлин взят нашими войсками, что...
Но мы находились под властью эсэсовцев.
Чехи некоторых освободили, своих людей чехи забрали.
Некоторых и русских забрали.
Но я была настолько слабая, я не выходила аж из вагона.
Наш эшелон к вечеру тронулся дальше. Завезли нас
в такой тупик – лес...
И мы там простояли со второго мая по восьмое.
Кушать нам тоже ничего не давали.
Но чехи узнали, где мы находимся, и везли нам.
Они варили суп, разное – и пшено, и гречку, и вс..
И привозили в бочках. Нас же было много – большой эшелон был.
И кормили нас супом.
А восьмого мая с утра наш эшелон тронулся дальше.
И так, наверное, ехал, и, наверное, в час дня, вот так...
На мосту стоят два военн.. немца.
В немецкой форме.
Подходят к нам и говорят по-русски: "Кто вы такие есть?"
Мы говорим: "Мы с концлагерей, заключённые."
Они по-русски говорят: "Вот сейчас власовский генерал приедет к вам
и вас освободит."
И едет на белой машине, с белым флагом, но не вверх флаг держит,
как парламентёры, а лежит так флаг.
Он подошёл к нам, спрашивает: "Кто вы такие?"
Мы ему сказали. Ну и потом...
Я не знаю, куда они забрали коменданта и, этих, охранников наших,
я не видела. А нам говорят: "Вы свободны."
Но чехи для нас уже приготовили кушать – суп, жиденький суп.
И нам давали по 50 грамм супа.
Затем каждый человек брал... Мы грязные были ж...
Брал каждый человек к себе домой, переодел, на подводу брали,
и переночевали мы в стодоле.
Затем утром нас в баню привели, привезли, переодели.
Было столько много одежды, ну, не новая и новая, хорошая.
Но я такая была рада, что я осталась жива,
я ничего не брала! Вот, переоделась – и всё, вот.
Нас потом, после бани, за этим селением –
это не город, там маленькое селение...
Был барак. Туда, в этот барак, кто сильный, мог идти, тот и шёл.
Но я, конечно, была очень слабая – много было таких.
И нас в этот барак...
И только пятнадцатого пришли русские к нам.
Вошли в наш барак и говорят: "Что вы за люди?
Вы такие страшные."
Ну, мы им сказали, кто мы такие.
Наутро комендант прислал нам питание,
но кушать нам всё равно...
Долго мы не могли... не надо было кушать нам много, нельзя было.
И пятнадцатого мая нас привезли в город Ческе-Будеёвице,
где нас... Мы находились под наблюдением врачей.
Два месяца мы... Пока немножко мы привели...
Начали ходить уже, чувствовали себя лучше.
И в августе-месяце меня отправили домой, вот.
И я когда приехала в свою... я в 30 километрах от Николаева...
Я когда вошла в своё село, я настолько была рада,
и сама себе говорю: "Я уже буду жить!"
Мне очень хотелось жить.
Я осталась жива, вышла с лагерей, буду теперь жить.
И осталась жива.
Затем отец... отца моего прислали... он на фронте был.
С фронта прислали, когда демобилизовали, в Харьков послали.
И он нас забрал в Харьков.
Я с 46 года в Харькове.
В 49 году я вышла замуж, у меня двое детей, сын и дочка.
Два внука, две внучки, четыре правнука и одна правнучка.
IV: Хорошо. Скажите, а вот всё это время, проведённое в лагере, что давало вам надежду?
MF: Вы знаете, я даже не думала, что я останусь жива, не думала.
Потому что такие условия.
Я так старалась беречь себя...
И всё равно я... не было надежды.
Никогда не думала... Ведь зимой вообще много умирало.
А сколько били палками, забивали.
А болезни... Я ж инвалидом вернулась.
У меня головная боль как заболела, там меня ударили, били по голове,
и до сих пор эта боль у меня есть.
Я так страдала всю жизнь.
Мне хотели дать инвалидность, но я её не хотела взять.
Хотели взять анализ, пункцию, спинномозговую жидкость.
Но я не дала, потому что на моих глазах взяли такую жидкость,
и не пошла ногами молодая женщина.
И я так же не согласилась.
Говорят, раз не соглашаешься – не даём инвалидности.
Я говорю, я инвалидности и не хочу.
Я старалась больше работать, хоть...
Несмотря на то, что я сильно была больная,
у меня сильные-сильные всю жизнь болели... болела голова.
Я без таблетки ни ложилась, ни вставала.
Во-первых, я пережила такое потрясение в лагере,
я дрожала всю жизнь за смерть.
Оно, когда выбирали в крематорий – дрожишь,
весь дрожишь, боишься, что тебя выберут.
И знаешь, куда берут.
Так что, очень многое пришлось пережить.
IV: {неразборчиво на немецком}