{Неразборчиво. Переговоры с оператором и переводчиком}
IV: Галина Леонидовна, Вы рассказываете, что приезжаете сюда на работу, это для Вас как работа. Вы приезжаете, рассказываете,
хотя переживания очень тяжелые и воспоминания очень тяжелые. Не могли бы Вы нам сказать, почему Вы этим занимаетесь все это время?
Что Вас сопровождает, что Вас к этому подталкивает, так активно этим заниматься?
GS: Во-первых, я считаю так, что меня бог оставил в живых для того, чтобы я рассказала правду, ту, что я видела.
Это во-первых, а, во-вторых, я рассказываю, никого не обвиняя, потому что это политика – войны.
Я просто рассказываю, чтобы поколение молодое знало, что такое война,
и чтобы никогда не повторилось. Вот моя задача. Рассказывать правду.
{Неразборчиво. Переговоры с оператором и переводчиком}
IV: Вы были в Освенциме.
GS: Да
IV: Потом в Митвайде …
GS: Нет, в Митвайде я не была. Я была в Дрездене.
{Неразборчиво. Переговоры с оператором и переводчиком}
GS: Дрезден.
IV: А потом во Флоссенбюрге здесь?
GS: Не было. Дрезден – это филиал, филиал это Флоссенбюрга.
IV: Вот… Очень много известного об Освенциме, а вот о других лагерях меньше фактов известно.
Вот не могли бы Вы рассказать, как Вы попали вообще в Освенцим, и как дальше протекал Ваш… Как…
Каким путем Вы попали дальше в Дрезден, в другие лагеря? {неразборчиво} история…
GS: В 1943 годы 8-го мая арестовали СД в Минске.
Целый месяц я была в одиночной камере, ну, конечно, допросы.
Но так как я никого не предела, никого не сдала {откашливается}, меня перевели в тюрьму. В Минске в тюрьму.
Пять месяцев я сидела в тюрьме, и первым транспортом из Минска я приехала в Аушвиц.
Нас был целый транспорт. 1700 человек мужчин и женщин.
Вот, там сразу тиф, все болезни, через все это прошла, через всю жестокость и через все ужасы.
Потому что если есть ад в мире {улыбается}, то ад – это Аушвиц.
По-моему, хуже не могло быть нигде в мире.
Изощренные пытки, испытания, тифы, болезни, крематории день и ночь, день и ночь дым над.. над… над лагерем и запах жженного тела.
Сигали эшелонами живых евреев. Разных других национальностей сжигали только, которые они теряли трудоспособность и мертвых.
Когда сжигали мертвых, шел белый дым, когда сжигали живых, шел такой почти черный огонь,
и дым не расстилался километров 20, вот так вот он перекатывался, тяжелый-тяжелый, он высоко не поднимался.
Вот это вот ужасы Аушвица. Очень…
Я никогда не могла думать, что могут быть очень жестокие женщины.
Считается слабый пол, а самые жестокие были все-таки женщины-эсэсовки, мужчины так не были, как женщины были.
Вечные побои, запросто на живого человека пошлет овчарку, собаку, и стоит, и улыбается, когда рвет собака человека.
А после, прошедши весь этот ад Освенцима, когда подходили войска советские, начали эвакуировать постепенно.
Ну, мы так считаем, что нас купили – не помню, 400 или 500 человек, привезли в Дрезден на концерн Цайс.
Ну, конечно, после Освенцима это был рай, не считая то, что надо было сидеть за станками по 12 часов.
Ночная смена, дневная. Ну, конечно, скудный паек. Ну, война есть война – ничего не скажешь.
Вот… Работали как могли – могли, не могли, хотели, не хотели, вот…
Я, например {откашливается}, очень вспоминаю, конечно уже в живых нет этого человека,
старенького мастера, ему тогда, наверное, было лет под 70…
он был мне как шефом, очень хорошо относился, с осторожкой, потому что у нас же там тоже были эсэсовки-женщины.
Вот… Ну он жалел. Я ему рассказала, кто я и что я, рассказала ему про Аушвиц.
Я ему показала свой номер на руке. Вот. И он мне иногда приносил соль. У нас цинга была, он приносил соль,
и даже так он, видя, что я очень истощенная, и мне больно сидеть на … на стуле, он тихонечко принес маленькую подушечку.
Вот кажется – мелочь, да? Но это человечность.
Но мы старались, конечно {откашливается}, нечего греха таить, у нас на станках было написано {откашливается}, сколько деталей до войны делал…
должен человек делать столько деталей, там 7000. Мы делали эти 7000.
Но сколько их было брака {усмехается} – это уже не учтено.
Только иногда мне шеф подходил и говорил: «Галина, что ты делаешь со мной?
Ведь я могу попасть туда, где ты… откуда ты приехала…»
«…ведь брак ты делаешь». Я говорю: «У меня не получается».
Потом у меня конечная была операция. Только чуть-чуть сверло передержишь – уже деталь не годна.
Ну вот так вот мы пробыли с октября месяца по апрель. И пришлось пережить в Дрездене вот эту страшную бом… бомбардировку.
Это было… Это тоже было ужасно. Только сейчас {откашливается}, спустя 60 лет, я включила телевизор и смотрю «Евроньюс».
И рассказывают про эту бом… бомбардировку.
И я, вот поверьте, я встала на колени, молилась богу, благодарила за всех тех, кто остался жив.
Это среди такого ада мы остались живы почти посредине Дрездена.
А мы стояли на коленях все время и молились на разных языках, кто был. Молились.
Нас закрыли и ушли. Мы были закрыты. Я не могу сказать точно, какой этаж это был.
Но здание шаталось из стороны в сторону. Это был один налет.
Это я сейчас уже узнала – англичане бомбили.
Потом была передышка, мы попадали, просто уснули, и второй… под утро второй налет.
И сейчас я только действительно узнала, что можно… чудо совершилось.
769 самолетов было – это сейчас я только узнала. 30 тысяч бомб сбросили на Дрезден.
{откашливается} Это ну действительно чудо, чтоб остаться живым. Потом я шла через разбитый Дрезден и думала:
«Это надо такой город так разбомбить, это ж ужас один».
У меня на глазах разбомбили Пирну, когда нас этапом гнали – это город, наверное, 18 километров, что ли, за Дрезденом – текстильный город, я потом узнала.
Вот… Потом этапом до Чехословакии.
20 километров до границы на остановили – лагерь такой, походный лагерь {откашливается}. А я оттуда бежала 1-го мая.
Бежала, и опять-таки, меня прятал, спрятал {вытирает нос платком}, нас пять человек… у себя на мельнице,
за мешками мы прятались, немец, у которого сын погиб под Сталинградом.
{борется со слезами} Вот видите, я не могу говорить спокойно… Как…
Что такое война? Вот у него сын погиб, он не виноват, его послали к нам.
Я не виновата – меня сюда. Второй вернулся… Не вернулся – без веси был пропавший.
И он только просил, чтобы мы никогда не показывались жене на глаза, потому что ей больно видеть нас русских.
А мы ж не виноваты были. Вот {вытирает нос платком}.
А потом наши войска пришли. И все. Вот такая… Задавайте вопросы. Что я пропустила?
IV: Вот какие-то у вас… Вы говорите, что Вам помог немец,
были еще какие-то контакты с местным населением? Какая-то помощь от местного населения?
GS: Вот три. Вот этот мастер. Его меняла женщина, она была совершенно другая.
Она просто и ни зла не делала {вытирает нос платком}, и ни добра не делала.
Ну, может быть, боялась. Второй контакт был тогда, когда мы бежали…
пять человек. И голодные были – нас же не кормили. Мы съели всю траву, которая росла, с корешочками,
все листики с черемухи мы съели, минеральную соль какую-то съели – в сарае была.
{вытирает лицо рукой} И когда мы бежали {откашливается}, сидели под забором – ну не знали куда идти – в большой деревне…
И идет женщина. Ну я вижу, что это идет немка. Я подошла к ней и спросила,
может ли она… может, есть какая-то работа, значит, весна, картофель посадить или что…
Что мы… Я врала, конечно, что мы были на фабрики Пирна, и город разбомбили, и у нас нет ни ас… Аусвайса, ничего…
Она сказала: «Нет, у нас очень много эвакуированных, нету работы».
Но через минут 20 она {откашливается} идет… Мне говорят: «Смотри, идет та женщина».
Она так шла, и кошелка у нее была.
Она мимо нас так шла, на нас не глядя, опрокинула с картофелем кошелку, и ушла, ничего не сказав, что я только в след ее поблагодарила.
Вот такое было отношение. И вот тот, который нас прятал со… со второго числа до восьмого. Шесть дней он прятал.
Когда приезжала жандармерия полевая {откашливается} в деревню, он обязательно сообщал и прятал нас в подвал – там бочки разные были…
А потом. Когда они уходили, уезжали, он предупреждал, что можете выходить. И один раз только мы его дочери попилили дрова.
А так… А так мы ходили ночью, он и не знал, хозяин. Мы ночью ходили на то поле, где посажен картофель.
Немцы сажали, а мы выбирали.
Потому что ну кушать надо было что-то. А по деревне мы не ходили по нищей. Ну потом освободили нас.
Ну когда освобождали {поправляет волосы} передние войска, я сказала, что если вы только что-то плохо сделаете с теми, кто… вот только что пришли…. Я же знаю, как это бывает.
Поставьте знак хороший на этом доме, чтоб его никто не трогал.
И они так и сделали. Чтобы ну никаких…
Потому что в подвале, он и не знал даже, сам хозяин не знал, было очень немцев много.
И когда пришли разведчики, они ж и подвалы проверили. И очень много вывели.
И я попросила, что он не знает, потому что очевидцы, когда они переодевались, все… Мы за мешками прятались.
Вот так вот я встречалась с людьми добрыми. Ну а сейчас у меня очень много друзей.
И в Билефельде, и в Штутгарте, и в Кельне – очень много друзей,
с которыми я переписываюсь, звоню, и они мне звонят.
Очень люблю я рассказывать детям – они так смотрят широко открытыми глазами.
В одном колледже в Билефельде {откашливается} я рассказывала – девочка записала 37 вопросов, задала.
Наверное, журналисткой собирается быть. Очень много задают вопросов. Небезразличны, небезразличны…
Только один единственный вопрос в прошлом году, такой никогда не задавали, {хлюпает носом}…
Два вопроса было. Один вопрос в Билефельде задал парень, наверное, лет 25.
Он сказал {откашливается}: «Какая разница между крематорием и санаторием?».
Я ему показала фотографию крематория и говорю: «Вот это крематорий, а в санатории, я не знаю, в каком Вы были».
Эта фотография пошла по всему залу, вернулась обратно.
И я, конечно, не возмутилась, ничего, просто вот так ему ответила.
Мне педагог подходит и говорит: «Вы знаете, он больной».
Ну мы, когда уходили, смотрю, он стоит, стоит и ждет.
Думаю: «Что же ты, парень, сейчас скажешь?» {смеется}.
А он значит извинился за вопрос, пожелал счастливой дороги, распрощались мы. Вот так вот было…
И последнее в прошлом году {откашливается}… Была такая туристическая бр… эта… группа в Кельне.
И мне задал вопросы с таким тоном {откашливается}: «А Вы не боитесь, приезжая в нашу страну, и рассказывать такие ужасы?»
Я рассмеялась и говорю: «Нет, не боюсь.
Во-первых, меня бог оставил, для того, чтобы я рассказывала, а, во-вторых, разве может быть что страшнее Аушвица?»
Чего мне бояться? {усмехается} Вот так.
IV: Скажите, пожалуйста, вот чем отличались лагеря Освенцим и лагерь в Дрездене?
Вот какие различия были?
GS: {поправляет волосы рукой} Это небо и земля. Это небо и земля. Здесь, конечно, это труд, это…
Что 12 часов сидеть истощенному человеку за этим…? Но здесь была такая, совершенно другая обстановка.
Атмосфера совершенно другая. На даже один раз в это... в выходной выводили группами во двор.
Мы потому что были раздетые, нам разрешали брать с собой одеяло.
Мы, значит, окутывались, выходили… А это ж зима, холодно…
И так же будешь стоять – замерзнешь. Мы танцевали и пели.
Сами себе музыку устраивали, танцевали. И в это время ни на балконы не выходили жители Дрездена, а через окна мы их видели,
они смотрели на нас с удивлением: истощенные, без волос, и пляшут, и поют {смеется}.
А что нам оставалось делать? Вот так.
IV: Скажите, а что Вам давало надежду это все перенести? Что Вам давало силы?
GS: Вы знаете что... Я, по всей вероятности, от роду оптимист.
Я очень много своим оптимизмом помогла людям, которые падали. Там чуть депрессия – все – не выживет.
Это крематорий обеспечен! А я все время верила, что я останусь жива, я верила.
И я кому могла там помогала. Если надо было за кого-то тяжесть тащить, потому что, если мы на сушке болота были, и тащишь…
Туда привозили баланду нам в таких металлических термосах. Оттуда надо было на руках нести.
Он очень тяжелый для истощенного. Но для того, чтобы пройти несколько километров и пронести его, это порцию хлеба стоило.
Я, например, за свою подругу, она благодаря мне осталась жива, я все время ей бесплатно носила этот бочек.
И всегда поддерживала. Где могла, я ну, что могла я…
Хотя я иногда сама еле-еле живая была {смеется}.
Я две селекции в крема… в этом… в Аушвице перенесла.
Одну крема… эту селекцию я спряталась на нарах на третьем этаже.
Я была одна там и спряталась под матрас.
Я худющая была, а матрас этот… бумажный. Я спряталась. И это счастья опять-таки бог дал, что никто не полез посмотреть.
Но это страшнющий был ужас, когда, например, дочь с матерью, и матери записали номер, а номер записанный – это крематорий…
это уже никуда он. Если записали номер – обеспечен крематорий.
И вот ночь, кто с ума сошел, кто пел, кто рыдал, кто истерика – я под этим матрасом осталась жива. Вот.
Вторая у меня была… Селекцию я преминула…
На тяжелых работах у меня абсцесс получился на руке, и жидкость пошла – я пряталась, боялась в крематорий, сюда вот… {показывает, видимо, на руку}. И меня поселили в 27-й барак.
А 25-й барак и 26-й барак – это были смертные, а этот – преддверие к смертному.
И вот этот период, наверное, у меня была температура или что… Вот период такой, который у меня выпал из памяти.
Я помню, то я пришла в 27-й барак. Но как я попала на Revier – я не помню.
Я не помню, когда мне делали операцию.
Русская врач-хирург и полька-монашка делали ночью эту операцию {хлюпает носом}.
И сразу меня выписали. Врач выписала меня на лагерь, а я еще говорю:
«Любовь Яковлевна, я же {вытирает нос платком} попаду в крематорий с такой рукой».
Она говорит: «Иди, может быть, жива останешься». Она мне не сказала правду.
Я… Она меня утром вытолкнула на лагерь, а днем была селекция.
И тех, которые инвалиды, все-все ушли в крематорий. Вот две селекции страшные.
Страшный был такой эпизод, когда отнимают деток у мам.
Это что-то. Я видела в нашем бараке {откашливается}. Мы прибыли, а там был витебский транспорт – женщины с детьми.
И когда отнимали – детки плачут, матери теряют сознание. Это ж ужас что-то, что-то ужас…
Это такое вот самое-самое жуткое. Но самое ужасное, это когда отправляют в крематорий.
Эшелоны… Эшелоны евреев. Ну Вы знаете, ну вот как дрова в печь.
Приезжает эшелон, разгружают его, вещи остаются в эшелоне, они по пятерочкам строятся…
А уже молодых уже давно нету, а только остались старики, старушки…
со всех стран. Из Италии, Испании эшелоны прибывали.
И маленькие детки. И вот идут безмолвно. Ни звука, ни плача.
Только так завороженно смотрят на этот огонь.
Вот мы же здесь за проволокой - могут спросить: «Что это?» Ничего…
Не шелохнутся, ничего… Я много лет думала, я с евреями разговаривала:
«Почему? Ну почему другая национальность, когда вешают, когда расстреливают – или поют, или кричат, или прощаются?
Ну почему молча шли?»
Вот я задаю вопрос, мне… мне… Значит, евреи против, что я задаю такой вопрос им.
Я вычитала в библии {усмехается} через много лет – это проклятие божье за те непослушание, которые они...
Сколько он их ни учил свой народ, они все делали наоборот.
И там было сказано, что и рассеяны они будут по всему миру,
и любить их не будут другие народы, и в огне они погорят.
Вот это тоже ужасно. Особенно июнь-июль 44-го года.
Крематории не справлялись. Ямы вырывали, пристреливали из автоматов в ямы и сжигали.
Вот это я все-все видела своими глазами.
IV: Как долго Вы там пробыли и как долго потом в следующем лагере?
GS: Я пробыла там с декабря… 4-го декабря 43-го года до 10-го октября 44-го года, это…
В октябре меня уже привезли в этот… В Дрезден.
Ну, в Дрездене до 14-го апреля.
IV: А почему Вас повезли в Дрезден?
GS: А потому что подходили войска. Они эвакуировали по очереди этот… Аушвиц.
Они вот и Митвайду, Раверсбрюке, Заксенхаузен – это же все… Маутхаузен…
Все прошли эти через Освенцим. Почти все через Освенцим.
IV: Скажите, пожалуйста, а кто вас охранял? Вот расскажите, как с вами обращались?
GS: СС охран… охраняли.
GS: Ну я Вам скажу. Мужчины нас охраняли – они приходили, считали, но они как-то…
GS: Ну просто на нас было страшно смотреть.
И у них, я так понимаю, что брезгливое было отношение, потому что мы все были в нарывах.
У нас то, что положено женщине ежемесячно, у нас ни у кого не было.
Это все выходило вот такими синими нарывами.
Чесотка, истощение – ну страш… страшная очень. Ну они так – посчитают нас и пошли…
Но я же говорю: женщины – это что-то… Не так повернулся, не так сказал – так и поучили.
Я только… Я только два раза… На меня подняли руку. Мужчина.
Один раз {откашливается} у меня были отморожены ноги, и мне сзади на деревяшку наступила женщина.
И я рванулась, а ноги все в ранах отмороженные.
Я обернулась, ей только хотела сказать:
«Ну осторожно. Вы мне так сделали больно».
И в это время меня, значит, дубинкой {показывает жестом удар} по голове.
Это один раз. И второй раз, когда были на сушке болота.
Почва мягкая. И вагонетки. И они с почвой слетают с рельс.
А силы-то нет. И вот пять женщин в это… не могут поднять. А я уже смотрю – шеф команды бежит.
Уже бежит … избивать, что вагонетку не…
И я всем крикнула: «Давайте все!» И пока он добежал, мы вагонетку поставили на рельсы, но нам попало: кому резиной, кому ногой.
И мне ногой по копчику. Так я домой приехала – еще чувствовала боль.
Вот так два раза. Не считая допроса в СД. Там уже об этом {усмехается} история умалчивает.
Раздетая до гола, избитая вся вот…
IV: Это где было?
GS: В Минске. СД в Минске, да.
IV: Скажите, пожалуйста, а вот во время пребывания в лагере, просачивалась какая-то информация с фронта?
Вы знали о том, что происходит на фронте?
GS: Да {кивает}. Работало сопротивление. Поляки передавали.
GS: Вот… С гражданки. Наводили связь. Даже дошло до такой степени, что {откашливается} взрывчатку передали.
Команды, которые работали 20 километров от лагеря работали, в поле работали, передали взрывчатку.
Мы сутки стояли на коленях. Сутки!
А бараки были все… матрасы – все было выпотрошено – искали взрывчатку.
Но взрывчатка уже попала в крематорий {почесывает губу}. И вот в 44-м году, когда я работала {откашливается} с этой рукой на лагере,
взяли команду, которая Sonderkommando работала…
они работали месяц или там два месяца, и их сжигали, заключенных, чтобы не были свидетелями.
Это… Которые работали. Они шефа этого крематория в печь заткнули и {откашливается}… и сбежали.
А в это время мы очищ… очищали лагерь, и они ток выключили…
Это такая… у нас было 600… Выключили. И они кричат… Эти провода мы лопатами порубили…
«Девушки, мы убежим» - кричали ребята эти из крематория.
Ну, конечно, никто из женщин не побежал. И они-то пробежали, кто километр, кто два, потому что те команды, которые с поля шли, рассказывали, что они шли по трупам.
GS: вот так
{Неразборчиво. Переговоры с оператором и переводчиком}