MA: Ok. Dann fragen Sie sie, wo sie herkommt, wie ihr Schicksal sozusagen war.
Wie sie nach Auschwitz gekommen ist. Sie war auch in Auschwitz.
Dass sie dann nicht zu viel von Auschwitz erzählt, dann kann sie, wie sie dann nach Flossenbürg später gekommen ist.
ИВ: Галина Александровна, не могли бы вы нам рассказать, как вы попали в концентрационный лагерь?
ГК: В Аушвиц?
ИВ: Да. И как вы потом из Аушвица сюда во Флоссенбюрг.
Вот вот эту историю.
ГК: Нас арестовали всю семью 14-го января 44-го года.
Сидели в тюрьме там, на районе у нас, СД нас арестовывала.
А потом привезли в Минск.
В Минске мы побыли два месяца, и потом в мае нас отправили в Аушвиц.
Отца и нас двоих. Нас всю семью арестовали.
А мать осталась там.
Она погибла в Тростенце через нас. Ой. Волнуюсь.
Ну, привезли на в Освенцим где-то 24-го мая 45-го года.
И мы когда приехали, приехал эшелон с евреями.
И их разгрузили и вслед за ними и нас. И нас посчитали тоже евреями.
Евреев тогда разгрузили и сразу в крематорий, их водили по пятьдесят человек.
И дети, и малые, и старые, и все - и сразу в крематорий.
А нас - после. И привезли нас туда, привели уже к этому.
И нам только поляки показали, что тут стали спрашивать: "А что это за лагерь? Как здесь принимают?"
Говорят: "Вот кто провинится, вон крематорий горит".
Но они не сказали, только показали на дым.
Ну а кто понял - никто ж не понял, что это такое.
Тогда стали раздевать. Все пораздевались.
И стали обстригать всех налого и малых, и детей, и всех.
И приходит немец. Начальник какой-то.
И говорит: "А почему здесь русские? Прекратить издеваться.
Сейчас их быстренько всех в баню. Ну, думали, в самом деле в баню.
Они не в баню, а в этот зал, где давали газ.
И дали холодную воду, воду пустили, все стали кричать, потому что так холодно.
Тогда был очень холодный день. И погнали в этот зал.
И говорит: "Сейчас мы вам пустим воду. Пустили - холодная вода.
И тут же перекрыли эту воду, из зала выгнали, одели.
Нам дали такую одежду и большую, и маленькую - всякую, выдолбанные колодки и погнали в лагеря.
В лагере уже был такой день морозный.
Там уже приняли, там действительно баня была.
Там сделали дезинфекцию всем, накололи номера и погнали в лагеря.
И только мы на завтра узнали, весь лагерь говорил, что минский транспорт хотели сжечь.
Ну, и потом мы ходили на работу. Водили.
Осушали болота. Болота ложили эта уже прокопанные были ямки, а ложили такие небольшие короткие рурки, укладывали.
Команды большие, по двести человек, кругом собаки.
И вот гонят команда за командой, команда за командой.
Ну, там мужчины были, ну, мужчины были в отдельных лагерях, а мы были где только одни женщины.
Там цыганский лагерь, там этот, мужчинский лагерь.
Мы не знали, кто. И отец с нами был.
Но он был в мужском лагере. Мы только виделись, когда приехали туда к крематорию пригнали нас, потом разделили.
И вот по сей день мы ничего не знаем о нём. Он прислал раз записку, что его переводят в другой лагерь.
И мы ещё собирали с сестрой, я с сестрой была старшей, хлеб, чтоб отцу передать.
Немного военнопленные работали американцы на складах, везде на базах, так они уже что-нибудь передавали.
Что передал ему. И он сказал, что всё - последнее письмо, больше не ждите от меня вестей.
По сей день не знаем ничего. И в розыски подавали, и номер знаем, что он сказал, что у него быта сто восемьдесят вторая тысяча.
А какой дальше номер? - уже, знаете, за эти годы забыли.
И вот никаких успехов. И вот мы там пробыли шесть месяцев.
А восьмого октября нас отправили в Митвайду.
Приехал хозяин из Митвайды, набирал на работу людей.
Ну, отобрали 500 женщин надо было. А я с сестрой была.
А перед этим в Минске болела тифом, очень худая такая была, стриженная.
Так меня-то он не взял - куда ж такую брать на работу на завод.
Але сестра стала просить: "Пан, -говорит, возьмите мою швестер!"
И он уже взял. Так мы уже с сестрой были. И вот пригнали нас ужо на Митвайду.
Тоже думали, что когда нас отправляли из Аушвица, мы думали, что нас в крематорий.
Потому что там делали, делают "Blocksperre" - я даже не знаю, что это значит, и грузили в машины.
В машины грузили и тогда в вагоны. И так же ж и в крематорий, когда забирали, вот надо набрать там печка свободная.
Они делали "шпэрру", заставляли людей собираться в кучу.
И кто не успел, значит, в блок специальный, и с этого блока в крематорий.
Ой. Уже забыла, что говорить надо.
ИВ: Ну, расскажите о Митвайде мне, как здесь проходило время.
ГК: Ну, здесь, здесь было, конечно, немного легче. Что работали, работали по двенадцать часов, с шести до шести.
Лагерь был рядом около завода. Недалеко совсем.
Огорожен проволокой. И стояли, я не помню, сколько, там было только 500 женщин нас.
Как привезли 500, так и было 500.
Там никого не было, когда приехали мы. Ну и работали с шести до шести.
Ночь в цехах. Кормили плохо, очень плохо. Картошку чистят постам (азеркам), а нам уже очистки.
И вот идёшь с работы. Так уже бежим все в мусорки,
каб где яки лист капустный найти, каб что-нибудь, отходы какие-нибудь.
Два раза в день кормили: утром и вечером.
ИВ: А какую работу вы выполняли?
ГК: У нас был горячий цех. Но рядом стоял холодный цех, там работали цивильные.
Так нас и их не пускали к нам. Если пускали, то собаки.
Всё время у нас, когда мы работали, всё время по проходу ходили авзерки с собаками.
Уже не пускали никуда. Шагу. Мы-то пробыли там тоже почти что шесть месяцев.
Так только уже что азерка крикнет, то и знаешь, а куда шли запчасти, не знаем.
Я, допустим, у меня был небольшой станок, ну, это с пластмассы что-то такое к самолётам или куда там.
Мы не знали. В общем, нам никто ничего не объяснял.
А сестра моя работала.. очень большой высокий станок, очень большущий, ну.
И потом уже стали бомбить. Уже близко американцы стали подходить.
Нас восьмого апреля эвакуировали.
Утречком чуть на зорьку. День же рано настаёт.
Нас всех выгнали и погнали, только осталась одна варшавянка, её расстреляли сразу за нами.
Сказали, что, кто может идти - идите, а кто не может идти, значит, оставайтесь здесь, будете здесь.
И мы-то не отошли - её тут же расстреляли.
Потому что слышали. И потом гнали нас день и ночь, день и ночь.
Потом ночевали в сарае каком-то. А пыльно, а грязно, а не евши.
И пригнали на станцию. На станции нас погрузили в вагоны, такие, что уголь возят.
Теплушки эти теплушки, как они называются.
И возили по Германии целый месяц. На одну станцию привезут.
Нам сообщают, что ту станцию, где мы были, уже заняли американцы.
Дальше опять едем. Опять. Бомбили самолёты, очень бомбили.
Ну, особо нас никто не пострадал, только двоих расстреляли девчат.
При бомбёжке они побежали, чтоб у хозяина украсть что-нибудь, хлеба какого.
Хлеба не нашли - украли карточки.
И их прямо, собрали нас всех, бомбёжка окончилась вра.. эти пришли хозяева и опознали их.
И их тут же на месте перед всеми расстреляли.
И повезли дальше. Возили-возили, привезли уже нас в Чехословакию.
В Чехословакии нам уже чехи помогли.
Они стали кидать в вагоны и хлеб, и, кто ехал на работу, с этих вагонов, с пригородных,
кто что с собой, обед какой вёз, стали кидать через вагон.
Они уже знали, что идёт. А к нам ещё присоединили мужчин много, эшелон очень большой.
И приехали когда в Прагу, немного разбежалось. Уже из 500 у нас осталось 375 человек только.
Уже собрали немцы, СС позбежалися все, окружили кругом всё и половили остальных.
А куда пойдёшь? Мы, допустим, дети малые, откуда мы знаем, где мы.
От своей деревни отъехали, другой не знаем.
И окружили, опять забрали всех и нас повезли дальше.
Уже под фронтовую линию, совсем близко.
Ну, и стали этих мужчин водить на расстрел.
Придут, 25 человек заберут, пойдём картошки, мол, принесём, хозяева ушли уже эвакуировались.
И стоят, мол, копцы или, как это у вас, бурты, так, мол, надо картошки набрать.
Поведут - назад идут одни, их нету.
Их нету, их нету. Этих мужчин.
Так почти что всех они перестреляли.
А уже седьмого апреля мы приехали, нет, это ж в мае уже было,
начало мая, приехали совсем под границу. Я не знаю.
Там дошли американцы три километра, дальше не пошли, а с этой стороны они ждали русских.
И когда эта...приехали, они увидели эти солдаты стояли.
"Что вы,- говорит, юды, куда вы едете?" А мы говорим: "Сами вы юды"
"Так а почему русские вы тут? Тут, говорит, три дня назад взорвали эшелон
с евреями так и вас взорвут, но мы не дадим."
Думаем: не дадим. Три каких-то му.. хлопца не дадут.
И они в посёлок, в посёлок поехали, сейчас с посёлка пришла машина.
Покры.. выходит начальник большой такой, и прилетает самолёт и давай кружить над нами.
Думаем - сейчас начнёт бомбить. Они разостлали флаг белый на капоте на машине.
Этот самолёт круг дал и полетел.
И этот начальник выходит и говорит: "Открывайте, хлопцы, вагоны!"
Мы думаем: во, немец, такой начальник, в шапке и по-русски говорит.
И нам открыли вагоны, и мы кто куда бежать.
А куда бежать? - чужая страна.
А бежим, не знаем, куда. Побежали в лес убежали. А куда идти - темнеет уже начинает.
А у меня сестра старшая, так она говорит:" Вы сидите, а я пойду посмотрю на дороге там вроде кто, люди копошатся.
Пошла и приходит, они, говорит "а кто вы?" - они ж видят, что лагерная одежда, у нас же тут было "КL",
"Ка" и "Эль" написано красным крестом, а сзади полоса такая.
Так они уже сразу ж узнали, они ж тоже знают лагерь, они тоже сидели.
Там были чехи. Говорит: "Вот американцы дошли,
и мы наблюдаем, пойдут они дальше сюда или нет.
А стой стороны ждут русских.
Приходите к нам в деревню, мы уже собрались, - говорит, это...
встречать русских, там уже и оборудовали всё. Ну, мы там два дня побыли.
Правда, приняли хорошо, очень хорошо.
И поехали, нас повезли в посёлок дальше. Больше, там разобрали нас по квартирам.
И говорит: "Теперь ждите русских".
И тут уже наверное, числа, уже перед самым днём победы приехали русские, разведка тогда.
Пришли все наши и говорят: "Добирайтесь до дома". Это нам надо было двадцать километром город Будовица.
И мы туда пешком шли. Пришли туда пешком.
А там уже собира..собрались наши тоже ещё ставши ещё даже есть, я сегодня увидела уже в этой поездке
двух людей, этих самых , с этого транспорта.
Говорит, добирались. И поехали мы. Нас уже посадили на машину наши военные
и поехали дальше, говорит: "Мы до Одессы вас довезём"
Ажно в Братиславе нас сняли регулировщики.
Говорит, только через пересельной пункт.
И в этом пересельном мы были месяц.
И нас первым эшелоном на родину. Вот так.
ИВ: А здесь сколько вы пробыли времени?
ГК: В Митвайде?
ИВ: Да.
ГК: Ну, вот в октябре, восьмого октября нас привезли сюда,
а восьмого апреля выехали. - Шесть месяцев, как раз получается. Вот.
ИВ: И вы работали здесь в цехах?
ГК: Да. В цехах работали. Ночь. С шести вечера до шести утра.
И день с шести утра до шести вечера. А кормили - не дай бог.
Ну, жили, думала жить. Я, сидели мы в Аушвице, я говорила:
"Ничего не хочу на свете, только чистой воды попить и свежего воздуха вздохнуть".
Ночью выйдешь- крематории горят, они уже не успевали жечь в крематории,
они жгли в кострах. Собаками загоняют, собаки лают, дети кричат, люди кричат.
Ночью жгли, днём не жгли. В этих, в ямах.
Так я говорю: это вот ребёнок и знает действительно ад на этом свете.
На том свете не знаешь, а на этом свете действительно ад,
что во отчую видишь как бы.
А вода такая была, что голодный, а воды напьёшься. Вода постоит день, и станет..
ночь ржавая кругом. Напьёшься этой воды - на завтра понос.
Всё. Уже считай без действий. Мне уже сестра где какую корочку хлеба даст, сама не ест, поджарит его и уже спасала так.
Вот так. Такая жизнь.
ИВ: А здесь уже было по-другому.
ГК: Здесь уже, ну, здесь уже только работали, что тоже плох ж кормили все, ну и тоже ж и это отработаешь.
Кто-нибудь провинился, ставят на апель выходной. Стоишь целый день.
А зима, холод. Надевшись колодки выдолбанные, а тут тряпками обмотаешь ноги якия есть и стоишь.
Где-то кто-то так вот стукнул ногами, значит, ещё добавляют там час-полчаса.
И так пройдёт весь день выходной на морозе стоявши.
Ой.. Не дай бог вспоминать, не дай бог!
Я говорю, только б наши дети не чувствовали это.
Приехали домой - и дома ничего. Пусто всё.
Начинай жить сначала. Мы вдвоём с сестрой. Нас забрали, значит, наше всё забрали.
И дом, и в доме всё - ничего нет, голые углы.
Приехали, и родителей нет. Думали, всё думалось, что а вось, может, кто-нибудь вернулся, а, может, кто-нибудь вернулся.
Нет, по сей день ни слуху.
ИВ: Скажите, пожалуйста, а как с вами обращались здесь?
ГК: Ну, здесь не провинишься - не наказывали. А кто наказывали, у нас вон одна на виду.
Лагерь же был в электрической проволокой же обнесён. Провинилася.
Она пошла на проволоку бросилась средь бела дня.
Наказывали. И уже старались не нарушать.
ИВ: А кто вас охранял здесь?
ГК: Авзерки. Авзерки с собаками. Мужчин было очень мало. Очень мало. В основном авзерки.
Ну, мне ещё, я когда тут работала, только поступила работать, у нас был обермастер бельгиец.
Я говорю, я его помню всю жизнь. Наверное, если бы увидела, и узнала.
Получит свой обед, принесёт, в стол поставит, в верстак, а его верстак и мои станки стояли.
И он придёт и говорит: "Я эссен принёс. Потом заберёшь в обед".
Стала брать. А старшие же оглядели, что беру, взяли- украли.
Он стал носить, там сестра работала на большом на этом станке, и электропечь стояла у неё.
Так он стал туда носить в ту печку. И покажет, что вот туда сходишь заберёшь. Ну, пару раз принёт, тоже оглядели, знаете, старшие.
Им же не укажешь. И я говорю: "Пан, не надо больше. Бесполезно". И он не стал носить больше. Ой.
ИВ: А были у вас какие-то контакты с местным населением?
ГК: Неет. Нас не водили. Только единственно раз вывели за шесть месяцев в Митвайду нааа.. флюорографию проходили.
Рентген лёгких. Это проверяли, кто больной туберкулёзом. Тогда б уже не знаю кого..
Так только одну нашли, вроде бы потемнение было, а так все были здоровые.
И вот холод, голод, такой голод и холод, а когда возили, мы ж ели сухую траву, нас уже не могли отоварить, потому что отоваривали карточками.
Они в город приедут, и в три дня варили по стакану фасоли.
А потом уже фасоль не стали давать, потому что не получилось. Так слали под себя траву.
Она же высыхала, ведомо ж открытые вагоны, да и спали ж. Так ели эту траву. Ой.
Уже люди дошли.
Спасибо, есть платочек.
MA: (???)...wie sie das auch geschafft hat, die schrecklichen Dinge zu überleben also auch...(???)
ИВ: Скажите, пожалуйста, что давало вам надежду при вот этих нечеловеческих условиях выжить, как-то..
ГК: Не знаю. Никто не думал об этом, что будем жить. Нет. Никто не думал об этом.
Нас когда из Аушвица везли, мы думали, что нас в крематорий, потому что погрузили так быстро все.
И едем и смотрим, в какую сторону пошёл эшелон. Если под крематорию, значит в крематорию.
А если не под крематорию, значит, куда-то дальше повезут.
Не знаем,что, никто не думал в жизни. Помирать так помирать.
Мы когда привезли нас в это.. в их с крематория переселили, мы ж не знали, что мы в крематории были, а только на завтра весь лагерь стал говорить, что, говорит "минский транспорт хотели сжечь".
А мы приехали, откуда мы знаем. Лагерь - лагерь. Заставляют идти в баню - идём в баню, раздевают, стригут, значит- надо, пусть стригут. Вот так.
ИВ: А ходили какие-то слухи? Вы получали какую-то информацию откуда-нибудь, что на фронте происходило?
ГК: Вы знаете, очень мало. Мы ж эта.. когда работали в этом в Аушвице, рядом лагерь был мужской.
И вот когда команда идёт, так они через проволоку кричали там "ждите", там что-то такое. Ну, так что там ухнаешь это.
А работать пускали только там было очень мало, говорили, что 120 человек только было уже после пленных оставшихся русских.
Они им ничего не давали делать, потому что американцы взяли под свой надзор их. Они только работали столовую обслуживали.
Так уже ими что передадут, так уже что-то кто-нибудь знал. Ну, это старшие, знаете, а мы ж дети ещё были.
Узнаешь, где что кто-то говорит. А правда это или не правда?
ИВ: А с местным населением были какие-то.
ГК: Нет. Нет. Нет. Ничего. Нас когда водили в Митвайду вот на медосмотр, шли по городу, так нигде ни человека не видели.
Как безжизненный город. Ни по.., наверное, не разрешали им.
ИВ: И вас осматривали врачи?
ГК: Да. Врачи и уколы делали, и всё. Так болели все.
Ноги в ранах были. Всё ещё долго, когда приехали домой, так не могли вылечить.
Всё выбивало. Я воды глотну.
ИВ: (???) dass sie gar keine Kotakte hatten... und erzählt sie. Geschichte in Auschwitz und so..
MA: Vielleicht... wie ist sie von Mittweida, (???) wie weit war gekommen? Wie war dann die Befreiung? Also ein bisschen den Abschluss der Geschichte...
ИВ: Не могли бы вы рассказать последнее время, проведённое здесь в Митвадене.
Как вот происходило освобождение? Во эти последние дни.
ГК: Ну, вы знаете, что очень бомбили. Работаем. Начнут.. бомбёжка. Берут - все в подвалы, а нас же не водили.
А мы уже ждём, знаем, что будут бомбить. Попадёт- не попадёт бомба.
Ещё старшие ворвутся в туалет, так через окна смотрели, а что они там видели - кто их знает.
А так, кормили - тоже самое. Работали, не отпускали, пока, я говорю, мы не знали, что нас будут эвакуировать.
Просто подняли утречком раненько. Только стало светать, и погнали, и всё.
ИВ: На чём вы ехали?
ГК: На поезде. Так пешком гнали. Пешком, пешком, бегом, бегом, бегом - сколько сил.
Кто отстаёт, они ещё добавляли. И бегом-бегом. Не хотите идти, значит, оставайтесь.
ИВ: Сколько дней вы были в пути?
ГК: Ой. Я не знаю. Что-то мы порядочно. Дня три, наверное, шли. Так пешком.
Я говорю, только одну ночь нам дали поспать в сарае, а так пешком и ночь на зорьки смотришь.
Свет уже горит. Вот ну уже всё, уже всё - больше дышать нечем.
Они тоже ж вроде шли. Но они ж, наверное, сильные, все ж сытые, не то что у.. изголодавшиеся уже.
ИВ: И кто вас тогда освободил?
ГК: Чехи. Чехи освободили. На территории Чехии нас освободили.
Чешские партизаны и туда ещё власовцы пошли наши, которые там работали.
Наверное, не захотели - уже поняли, что тут уже русские подходят, а тут американцы, тут уже им негде было деваться.
И открыли вагоны, и спасайтесь, как хотите.
ИВ: То есть, они прорвались к поездам и просто сами открыли вагоны?
ГК: Да, да. Он сказал, что "открывайте, хлопцы, вагоны", прибежали ж эти партизаны оттуда, с этого посёлка.
И они пооткрывали вагоны, и мы из этих вагонов бежа..бежать. А бежать - куда бежать?
Видим же, что чужая страна, чужие люди. Ещё и говорить же не знаем никто.
Но, может, кто-нибудь и знал, были ж старшие у нас.
MA: Und wird sie... Was für ein Gefühl hat sie denn, wenn sie.. alles (???) Grauen wieder zurückkommt, was geht ihr jetzt durch den Kopf, dass sie da übermorgen sein wird?
ИВ: Это всё это очень трогательно, вся эта история. Вот не могли бы вы рассказать. Вы завтра поедете во Флоссенбюрг.
Вот с каким чувством вы туда едете? Что вас сопровождает при этом?
ГК: Я.. Я в самом Флоссенбюрге ж не была. Только ж в Митвайде. Ну, я не представляю, что там, там же ничего нет, наверное, в Митвайде.
ИВ: Sie war nicht in Flossenbürg, sie war in Mittweida.
MA: Sie war gar nicht hier..
ИВ: Ja, sie..
ГК: Митвайда далеко или недалеко от Флоссенбюрга?
ИВ: Wie weit ist Mittweida hier von hier?
MA: Vielleicht 100 Kilometer oder so.
ИВ: Около ста километров отсюда.
MA: Gut. Dann will ich sagen. Bedanken wir uns noch mehr besonders dafür, dass es ihr so nah gegangen ist und freuen uns, dass sie uns das erzählt hat.
ИВ: Мы вам очень благодарны. Спасибо вам большое за интервью.
ГК: Что происходило, когда-нибудь. Если дома вот другой раз соберутся дети, внуки, начнём говорить. Я уже им рассказываю. Так как-то дома уже спокойно.
А тут же ж надо видеть. И людей видишь, и общество видишь.
Я говорю: пусть наши дети живут, внуки в дружбе.
Не знают вот такого горя, вот теперь мучаемся теперь, болеем все.
У меня вот сестра уже умерла в 87-м году. Тоже головные боли, головные боли, сердце - всё.
Чтоб пережить, надо было всё перенести. И дома жизнь тяжелая.
Приехали - ничего нет, всё надо было нажить, всё надо было построить эту жизнь.
А теперь бы пожил, да вот время подходит помирать. Тяжело.
ИВ: Это ужасно, что вы пережили.
ГК: Ну, всё. Ладно.
ИВ: Спасибо большое.